Ехали славно, жались тесно, по мордасам никого не били, полаивались, по обыкновению, весьма учтиво.
- Эй, вы, мон шер, уж будьте так любезны, свой локоток из моей печенки выньте! Она и так циррозом вся подернута, зачем ей лишние страдания? - просил один товарищ-господин другого.
На что ему премило отвечали:
- Да уж, пожалуй, выну, каки проблемы. Но только уж тогда и вы, душа моя, с туфля немедля соскочите. Иначе печенке вашей многострадальной - не сдобровать, я зуб даю, на отсечение.
Взаимные просьбы учтивых особ тотчас же были удовлетворены, к явному разочарованию других скучающих особ.
Так чинно-благородно, и в соответствии с транспортным этикетом тряслись сплющенные господа-товарищи в допотопном (и слегка подремонтированном в пост-потопное время) дряхленьком автобусе.

За окном сырость и грязь.
-"Весна"-подумалось Лёке, "вот такая хреновая весна."
"Весна, весна"-пела Сурганова в ее плеере.
Хотелось свежего воздуха. Квартира в которой она жила была коммунальной.
На общаковой кухне Клавдия Ильинична варила суп, делала пережарку из морковки и лука на ароматном масле. Хотелось свежего воздуха.
"В коммунальной квартире содом и гомора, кошки рожают, дети орут"- заливалась Светлана со своим оркестром.
Мимо окна пробежал Сёмочка, трехлетний сын еще одной соседки.
-"Сёмка, ты что носишься тут? Видишь суп варю, ошпарю еще, будешь тогда орать. Совсем родители одурели, не смотрят за дитем"-разразилась тирадой Клавдия Ильинична.
Из комнаты Сёмочкиных родителей доносились недвусмысленные крики, стоны и скрип кровати.
-"Одного им мало, еще хотят, нищету плодить,надеются что жилплощадь им дадут. Дадут, капк же, место на кладбище им дадут."
-"Ты что бурчишь, Ильинична?"- на кухню вышел представитель третьей семьи коммуналки-Петрович. Имени его не знал никто, возможно, что он и сам его уже не знал.

. Я сижу взаперти, гнию здесь, в этом особняке, шикарные апартаменты которого будто призваны задушить меня.
Я не хочу… Разве я рождена для этого? Вот уже который день, все будто по какому-то плану, ты управляешь мной и не отпускаешь от своей воли. Тебе мало того, что ты отнял у меня Дома, так ты ещё хочешь добить меня всем, что ты делаешь. Почему наши семьи пошли на это? Знаю почему… Ради бизнеса… Да, наш брак решает многие проблемы, но…
Хотя ты не сильно расстроился этому, а что оставалось мне? Я вынуждена была бросить Доминика, но и он предал меня. Сразу же бросился к Сьюзен! К этой смазливой дуре! Как я её ненавижу. И тебя, Дом, я тоже ненавижу, хотя никак не могу избавиться от тоски по тебе…
Все так привыкли, что я никогда не плачу, думают я стойкая и бесчувственная… Но ведь это не так. Я просто не умею плакать и всё коплю в себе. А сейчас я хочу плакать!
Я должна выйти за тебя и родить тебе наследника, Ройл. Но мне противно даже думать о тебе, меня начинает колотить в лихорадке… Как я хочу стереть эту ухмылку с твоего лица.

Рассчитавшись с шофером, на протяжении всего рейса расхваливавшим Глаголеву его же, недавно изданную, книгу "Мертвые душами", в которой излагалась душещипательная история воров в законе, внезапно осознавших всю тяжесть своего грехопадения, однако так и не свернувших с кривой, но денежной жизненной дорожки, знаменитый автор детективов с романтическим уклоном с кряхтением выбрался из проржавевшей днищем таксической машины. Кряхтение это было излишним; здоровый физически, сорокалетний мужчина не испытывал в нем настоятельной или какой-либо иной потребности, оно пришло как-то неожиданно, случайным экспромтом, но вскоре, оцененное по достоинству, прочно вошло, укрепившись там моментально, в его физически-бытовой обиход. Кажется, именно кряхтения не доставало Глаголеву в этом его писательском - на манер джентльменского - наборе. Так солидней, - не сразу, но очень чутко уловил тогда подсказку свыше Глаголев. Донельзя пресыщенный разнообразными жизненными проявлениями инженер человеческих душ - ну как такому не кряхтеть?

Странные крики, предположительно, птиц, в неподвижных зарослях. Тяжелое уханье в стороне, где чернеют обширные озера. Редкие звуки усиливают кромешную тишину. Хмурь и уныние, давят на плечи вместе с тяжестью снаряжения. Эйфория первых часов осела на дне наших глаз и душ. Связь пропала трое суток назад, хотя передатчик исправен. Приборы навигации не работают. Направление выбираем интуитивно, полагаясь на условные ориентиры. Цель пути размыта окончательно. Двигаемся машинально, физическим действием забивая душевные метания и нарастающий страх перед неизвестностью. Идти вперед необходимо, иначе погибнем – слабое утешение, но оно пока работает.
Ночью земля дышала, бугрилась и стонала, как живое существо, раздираемое болью. Из недр с шипением били гигантские фонтаны, их черные столбы застилали слабо мерцавшее небо. В низинах клубился белый фосфоресцирующий туман. Мы нашли убежище под вертикальной плитой, правильной формой намекавшей на рукотворность происхождения.